«ДНИ ТУРБИНЫХ»: В ДНИ ТРИУМФА МИХАИЛА БУЛГАКОВА

0

90 лет назад, в январе 1927 года, состоялся 50-й показ спектакля, ставшего вершиной театрального успеха писателя

Октябрь 1923 года. Месяц за месяцем, день за днём Булгаков штурмует московские издательские олимпы. Служит в газете «Гудок», превозмогая тоску: обработка чужих убогих текстов – не его дело, не его призвание. «Я каждый день ухожу на службу в этот свой «Гудок» и убиваю в нём совершенно безнадёжно твой день», - строки про себя. Правда, принята к печати «Дьяволиада», пусть и с очень малым гонораром. Складывается, сначала в потоке воображения, потом в рукописи, сенсационная фантастическая повесть «Роковые яйца». О походе гигантских змей на Москву, вылупившихся из ошибочно завезённых яиц вследствие абсолютной невежественности выдвиженца Рокка, поставленного руководить инкубатором. «Роковые яйца» собираются публиковать даже в Берлине. Зреет сюжет «Собачьего сердца»…

Но, в целом, жизнь дьявольски трудна. В одну из ночей унылого и безнадёжного месяца Михаил Афанасьевич, подавленный нездоровьем и предстоящей операцией, записывает в дневнике: «Я озабочен вопросом, как устроить так, чтобы в «Гудке» меня не сдвинули за время болезни с места. Второй вопрос: как летнее пальто жены превратить в шубу… В минуты нездоровья и одиночества предаюсь печальным и завистливым мыслям. Горько раскаиваюсь, что бросил медицину. Но, видит Бог, только любовь к литературе и была причиной этого. Литература теперь трудное дело. Мне с моими взглядами, волей-неволей выливающимися в произведениях, трудно печататься и жить» (26 октября).

И как раз в этот период разочарований и сомнений, как бы бросая им вызов, безвестный правщик и фельетонист по заказным темам, гигантским рывком созидает свою бессмертную «Белую гвардию». И она появляется в печатной ипостаси, предвосхищая булгаковский феномен не поддающегося стрижке литературного волка…

В ночь на 28 декабря того же года Михаил Афанасьевич записывает в дневнике: «У газетчика случайно на Кузнечном увидел 4-й номер «России». Там первая часть моей «Белой гвардии», то есть не первая часть, а первая треть. Не удержался и купил номер. Роман мне кажется то слабым, то очень сильным»…

Нет, это был не просто сильный, грандиозный по настроению и образам роман. Нравственным толчком стала в 1922 году внезапная - от тифа - смерть матери, Варвары Михайловны Булгаковой-Покровской. Неизъяснимым телескопом Булгаков объял череду драматических перемен в родном Киеве, в катастрофическом беге постреволюционных превращений, в роковых столкновениях политических сил. Так возник литературный монолит, причём из, казалось бы, частных судеб - братьев и сестры Турбиных - Еленки, Николки и Алексея, нелепого и обаятельного кузена Лариосика, добиравшегося из Житомира на Андреевский спуск 28 суток, друзей дома из военной среды. Нельзя при этом не подчеркнуть, что главный герой «Белой гвардии», почти погибающий вследствие тифа и ранения, но чудом воскрешающий молитвой Елены Алексей Турбин – бывший военный врач. Как и сам Михаил Булгаков.

«Сделалась метель…». Роман был необычным, не рядовым. Не случайно Викентий Вересаев сравнил писательский взлёт киевлянина с дебютом Льва Толстого и Достоевского. Но булгаковские откровения неприемлемы среди фантомов коммунистических славословий, и неудачи на фоне первых успехов уже предопределены. В издательстве «Недра», где прекратил существование журнал «Россия», в котором стартовала «Белая гвардия», Булгаков получил отказ в новой её публикации. И не из-за художественных изъянов, а из-за опасений, что неприятие героев романа – белых офицеров – в набиравшей силу красной империи могло свалить в итоге и само издательство.

Михаил Афанасьевич снова оказался в критическом материальном положении. «Туман… Туман…» - мистически отображает он трепет ожиданий в отчаянном письме одному из своих доброжелателей, Петру Зайцеву. А деньги и впрямь нужны позарез. Нарастала, выразимся так, тайная дуэль между венчанной женой Татьяной Лаппа и её соперницей Любовью Белозёрской. А Булгаков - человек чести - почитал для себя непреложным обеспечить жильё и пропитание обеим. И мистическим образом в этой безнадежнейшей ситуации спасли его «Дни Турбиных».

Разумеется, роман, предлагаемый в ленинской державе, не был ни на грамм антисоветским, он просто был реалистичным и невообразимо талантливым. И властям, при кажущейся отстранённости от чисто литературных изысков, эта булгаковская исключительность явно не импонировала. В мае 1926 года фамилия писателя уже значилась в секретном списке ОГПУ. В перечне инсургентов, подлежащих высылке, подписанном зампредом ОГПУ Ягодой, Булгаков стоял седьмым. И вскоре на основании ордера №2287 от 7 мая в доме № 9 кв. 4 по ул. Кропоткина (пер. Чистый) был произведён обыск. Это ещё не захлопнувшийся капкан, но уже ясный намёк на возможный щелчок.

Хотя за месяц до этих не очень приятных событий провидение послало Михаилу Афанасьевичу обнадёживающий сигнал. 3 апреля он получил предложение из МХАТа поставить спектакль по «Белой гвардии». Булгаков с энтузиазмом его принял. Пьесой заинтересовался Константин Станиславский, взявший режиссуру в свои руки. Он предвидел, и это не было ошибкой, что новая постановка принесёт театру триумф. Работа пошла стремительно, но споткнулась о название. «Белая гвардия» с белыми офицерами на сцене – небезопасна, выбрали нейтральные «Дни Турбиных», ставшие вечными. И 5 октября - темп поразительный! - состоялась премьера. В октябре «Дни Турбиных» показали 13 раз, в ноябре – 14.

Но пока ещё идёт лето 1926-го. Из-за страховки репертком собирается «закрыть» замысел, ещё даже не воплощённый в постановку. Однако Станиславский реагирует решительно и бурно, обещая уйти из театра в случае запрета. Репетиции возобновляются.

А Булгаков в эти противоречивые месяцы взмывает на драматургических крыльях, из-под его пера выходит не менее знаменитая «Зойкина квартира». На этот раз - о Москве времён НЭПа. Два потрясающих драматургических курьерских поезда движутся почти параллельно. На фоне происходящего автор становится знаменитостью, и это уже факт.

А он, как известно, вещь упрямая. Продвижение «Дней Турбиных» вызывает буквально фонтанирующий злобой шквал критики в их адрес, атмосфера неприятия – почти шабаш против смелого шага театра и автора. Дружно подхватывается призыв дать отпор «булгаковщине». Больше никто из современников писателя не удостаивался подобного «эпитета». Появляются одна за другой, по сути жалкие, но злопыхательские статьи: «Фальшивый вексель Булгакова», «Неудачная инсценировка», «Долой «Белую гвардию». Откровеннее и провокационнее всех против пьесы выступает пролетарский поэт А. Безыменский. Сочинитель бездарных строф напрямую обвиняет Михаила Афанасьевича (хотя как врач он никогда не пользовался оружием и не носил его), что тот лично повинен в смерти его восемнадцатилетнего брата. «А этих Турбиных мы расстреливали», - присовокупляет поэт. Списки ругателей многочисленны. Когда выслуживаются коллеги по перу, не дремлют и «информаторы», иначе говоря, доносчики. Знаменательно, что эти бумаги отличаются от писательских пасквилей большей аргументированностью, здесь на службе - хорошо проплачиваемые интеллектуалы.

22 сентября 1926 года Булгакова вызывают на допрос в ГПУ. День выбран не случайно - на 23-е назначена генеральная репетиция. Видимо, рассчитывали, что Булгаков психологически сломается и репетиция не состоится. Но она состоялась. Второй раз на допрос в ГПУ автора вызвали 18 ноября, но остановить спектакль было уже невозможно.

В январе 1927-го, ровно 90 лет назад, состоялся 50-й показ «Дней Турбиных». Ошеломляющий успех. Публика ломится на постановку - за билетами очередь занимают с ночи. И хотя в дальнейшем пьеса не станет полосой благополучия для автора, талисманом все-таки служить будет. Кто ж мог знать, что Сталин в одном из писем, опубликованном уже в наши дни, считая пьесу «белогвардейской», всё же выдаст ей что-то вроде индульгенции, за показ краха белого движения… «Я буду приказывать, а вы – исполнять! – обращается командир дивизиона Турбин к подчинённым солдатам и офицерам, стремясь спасти вверенных ему людей. – Там, на Дону, вы встретите то же самое. Вы встретите тех же генералов и ту же штабную ораву. Они вас заставят драться с собственным народом. А когда он расколет вам голову, они убегут за границу… Белому движению на Украине конец. Конец в Ростове-на-Дону, всюду. Народ не с нами. И вот я, кадровый офицер, Алексей Турбин, вынесший войну с германцами, я на свою совесть и ответственность принимаю всё, что принимаю, и, любя вас, посылаю домой. Срывайте погоны». И за эту честную и исторически верную пьесу Булгакова распинали.

А вот с «других берегов» оценка «Дней Турбиных» была иной. «Парижские новости» писали: «Живописуя трагическую обречённость самого движения, автор не пытается лишить его чести и не поёт дифирамбов победителям. В условиях советской действительности такую простую и естественную честность приходится отметить как некоторый подвиг».

И сегодня многим из нас - сквозь годы и годы - нравятся герои этой пьесы. И если пофантазировать о том, что в первозданном, чистом как белый снег варианте она снова пойдёт в Киеве, с новыми актёрами нового века, зритель, мне кажется, повалит. Ведь и пьесы иногда бывают артезианскими источниками самоочищения и стремления стать лучше. Такой, на мой взгляд, не потускневший за столетие эффект и «Дней Турбиных».

Юрий ВИЛЕНСКИЙ.